— Ты хочешь сказать, вам разрешается делать такие вещи? — сказал я недоверчиво.

— Мое дорогое дитя, от нас этого ждут. Простая формальность. Противная сторона была бы разочарована и обескуражена, если бы мы вдруг не стали этого делать.

— Но откуда они знают, что Лаулер — Носяулер? — неудоуменно спросил я. В каком-то смысле его иначе не назовешь, но меня такое объяснение не устраивало.

— Это — признался Юкрич — в основном, моя вина. Когда я в первый раз обращался к массам, меня слегка занесло. В общем, так получилось, что я назвал старика Лаулера нашим школьным прозвищем. Конечно, оппозиция сразу подхватила. Носяулер поначалу немного обиделся.

— Могу себе представить.

— Но теперь все в прошлом. — весело сказал Юкрич. — Мы очень подружились. Он во всем на меня полагается. Вчера прямо так и сказал, что если пройдет, то благодаря мне. Фактически, дитя мое, с обращениями к народу я попал в точку. Судя по всему, им очень нравится меня слушать.

— Любят посмеяться?

— Ну, дитя мое, — сказал Юкрич с упреком — это неверный тон. Пока ты здесь, потрудись обуздывать свое легкомыслие. Дело чертовски серьезное, старина, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Если ты приехал издеваться и насмехаться…

— Я приехал послушать, как поют мою агитационную песню. Когда они ее поют?

— О, практически все время. Можно сказать, неустанно.

— Сидя в ваннах?

— Большинство здешних избирателей не принимает ванны. Ты сам увидишь, когда приедем в Бисквит-роу.

— Что еще за Бисквит-роу?

— Это часть города, где живут рабочие с бисквитной фабрики Фича и Веймана, дитя мое. Те, кого можно назвать — значительно добавил Юкрич — сомнительным элементом. Остальные районы твердо знают, чего хотят: они либо строго за Носяулера, либо уж точно за Хакстейбла — но эти бисквитные ребята колеблются. Вот почему нам сегодня придется там потрудиться.