— На службе курить не положено— сказал он приветливо, — но от затяжки вреда не будет.

Я понял, что взгляд, который мне показался суровым и неодобрительным, был просто служебной маской. Я согласился, что затянуться невредно.

— Начали уже? — спросил полицейский, показав головой на дверь.

— Да. Председатель чего-то там излагал, когда я вышел.

— А!.. Лучше дать разогреться — сказал он таинственно. И несколько минут царило мирное молчание, пока запах дешевой сигареты боролся с прочими ароматами коридора.

Однако, вскоре молчание прервалось. Из невидимого зала донеслись слабые хлопки, а затем полилась бурная мелодия. Я вздрогнул. Разобрать слова было невозможно, но этот мужественный ритм я узнал бы и во сне:

Тум тумтитум тум тумти

Тум тум тум тумтитум,

Тумтумти тум тутумти

Тум ТУМТУТУМ титум.

Это она! Это точно она! Я весь засиял от скромной гордости.

— Это мое. — сказал я с наигранной небрежностью.

— А? — спросил замечатавшийся констебль.

— Эта песня. Я написал. Моя агитационная песня.

Мне показалось, что полицейский как-то странно меня разглядывает. Может быть, он восхищался, но больше было похоже на разочарование и неприязнь.

— Так вы за Лаулера? — мрачно спросил он.

— Да. Я написал эту предвыборную песню. Которую они сейчас поют.

— Я против него, целиком и полностью. — сказал констебль значительно. — Мне не нравятся его взгляды — подрывные, вот как я их называю. Подрывные.

Ответить было нечего. Такие различия мнений неприятны, но от них никуда не денешься. В конце концов, неужели политические разногласия помешают началу такой прекрасной дружбы? Тактичнее всего обойти их молчанием. Я решил осторожно перевести разговор на менее скользкую почву, и словоохотливо заметил: