Но поскольку он никогда не получал больше двух фунтов в неделю и ждать помощи от милосердного общества не приходилось, то вдове пришлось пойти стирать белье, чтобы заработать себе и детям на жизнь. Думаю, что даже если бы появился шанс что-то получить, она не стала бы просить милостыни, поскольку лишь упоминание об этом приводило ее в такую ярость, что она начинала нести что-то бессвязное о том, как она боготворила своего мужа, какое почтение испытывает к его профессии и что это чувство никогда не позволит ей пасть так низко…»

Та труппа тоже развалилась. Этот год вообще был ужасным для театров. Дела шли плохо у всех. Обедневшие люди в первую очередь отказывались от развлечений. Постепенно я расстался со всеми ценностями, какие у меня были. Перед отъездом из очередного города ломбард стал для меня столь же привычен, как сбор вещей в дорогу. Я дрейфовал, словно тонущий корабль, отмечая свой путь ценностями, которые приходилось выбрасывать за борт, спасая себя. Часы остались в одном городе, цепочка — в другом, кольцо — здесь, платье — там, писчие принадлежности и пенал с перьями пропали вообще неизвестно где. Так тянулось довольно долго, вплоть до начала мая, когда было написано это последнее письмо.

«Дорогой Джим! Ура! Наконец-то мне повезло. Надеюсь, все трудности уже позади. Я совсем уж отчаялся думал, что вообще не гожусь для этой профессии. Но сейчас все в порядке. С прошлой субботы я в новой труппе. Дела у нас идут просто великолепно. Наш новый шеф — прекрасный парень и отлично знает свое дело. Этот и осла заставит идти в гору. Афиши и объявления расклеены по всему городу. Он не считается ни с какими расходами. При этом он действительно прекрасный парень и, очевидно, человек большого ума — он очень ценит меня. Он сам предложил мне работу, увидев меня как-то вечером на сцене. Я исполняю Первого Прогуливающегося Господина за тридцать пять шиллингов в неделю.