Акридж ответил, что у него нет младшей сестры.

— Но подумай о деньгах, — настаивал мистер Прэвин. — Неужели ты не понимаешь, что нам придется отдать все, все до последнего гроша?

Лицо Акриджа исказилось от внутренней муки, но он продолжал застегивать воротничок.

— Но этого мало, — продолжал мистер Прэвин. — Если мы скажем публике, что матч не состоится, меня будут судить судом Линча и повесят на ближайшем фонаре.

Но и эта перспектива не заставила Акриджа переменить решение.

— И тебя тоже, — прибавил мистер Прэвин. Акридж колебался. Суд Линча до сих пор не приходил ему в голову. Эта теория Прэвина показалась ему правдоподобной. Он перестал застегивать воротничок. В эту минуту дверь с шумом распахнулась, и в комнату торопливо вбежал какой-то человек.

— В чем дело? — злобно спросил он. — Томас уже пять минут стоит на арене и ждет. Ваш боксер еще не готов?

— Через полсекунды, — сказал мистер Прэвин и многозначительно взглянул на Акриджа. — Через полсекунды ты должен быть на арене, понимаешь?

Акридж слабо кивнул головой. Он безмолвно снял с себя рубашку, брюки, башмаки, воротничок, расставаясь с ними, как со старыми друзьями, которых уже никогда не увидит. В последний раз грустно взглянув на свое непромокаемое пальто, висевшее на спинке кресла, он вышел. Мы грустно пошли за ним по коридору. Наш вид напоминал похоронную процессию.

Нас встретил восторженный гул голосов. Любители спорта в Ллунинднно — благородные, справедливые люди. Они впервые в жизни видели Акриджа и тем не менее встретили его оглушительными аплодисментами. Эти аплодисменты вдохнули в него бодрость. Он ожил. Слабая благодарная улыбка заиграла у него на устах. Но тут взор его упал на мистера Томаса, и улыбка мигом исчезла. Он был похож на рассеянного человека, который, идя по улице и весело размышляя о разных прекрасных вещах, внезапно налетел лбом на фонарный столб.

Мое сердце обливалось кровью от жалости. Я с радостью отдал бы все скромные мои сбережения, чтобы выручить несчастного друга.