— Но ведь на этот раз тебе придется драться с профессиональным боксером.

— Говоря по правде, старина, — сказал Акридж, внезапно бросая свой героический тон, — все решено заранее. Иззи Прэвин поговорил с антрепренером Томаса. Этот антрепренер согласился на все наши условия, но потребовал, чтобы мы прибавили Томасу еще двадцать фунтов. Пришлось прибавить, ничего не поделаешь. За это Томас обещал в течение трех первых кругов не причинить мне никакого вреда. В начале четвертого круга он слегка хлопнет меня по голове, я притворюсь побежденным и упаду. Мне, конечно, позволено бить его со всей силы. Он просил только, чтобы я не задевал его носа. Видишь, старина, немного такта, немного дипломатии, и все неприятности улажены.

— Но ведь на афишах сказано, что драться будет Свирепый Биллсон. А вдруг публика не захочет смотреть на тебя и потребует деньги обратно?

— Ах, старина, — простонал Акридж, — до чего же ты глуп! Неужели ты не понимаешь, что я буду выступать под именем Свирепого Биллсона! В этом городишке его никто не знает. Я сложен, как Геркулес, и вполне могу сойти за столичного чемпиона.

— А почему Томас просит, чтобы ты был так осторожен с его носом?

— Не знаю. У каждого свои причуды. А теперь, старина, я попрошу тебя оставить меня одного. Я должен отдохнуть перед боем.

III

Вечером зал Оддфелло был переполнен до краев. Местные любители спорта не жалели денег, чтобы хоть одним глазом посмотреть на такое редкостное зрелище. Прежде чем добраться до кассы, мне пришлось долго стоять в очереди. Купив билет, я спросил, как мне пройти за кулисы. Я долго бродил по бесконечным коридорам и, наконец, вошел в уборную Акриджа. Акридж был уже в боксерских трусиках, но с плеч его свисало желтое резиновое пальто.

— У вас замечательный сбор, — сказал я. — В зале нет ни одного свободного места.

Но, к моему удивлению, он встретил мои слова без всякого энтузиазма. Тут только я заметил, какой у него подавленный и растерянный вид. Еще недавно я видел его таким победоносным и самоуверенным. Теперь он был бледен, руки его дрожали. Глаза, которые обычно сверкали непобедимым огнем оптимизма, теперь уныло перебегали из угла в угол. Он поднялся, снял с вешалки свою рубашку и стал одеваться.