Пока верующие слушали длинную проповедь о житии святого Йоргена, главный капеллан, стоявший на паперти, приметил Урсулу в толпе паломников и целую минуту не спускал с нее своих горящих свиных глазок. Смущенная Урсула не знала, куда ей деваться от этого взгляда. Рядом с ней стояла женщина с торчащим вперед подбородком; звали ее Лотта Гвоздика. Она тоже заметила, как пристально капеллан смотрел на Урсулу.

— Вступай домой, дитя мое, — сказала она Урсуле, — сними пояс и жди.

Она была права: на третий день, вечером, когда Коркис с дочерью ужинали, на улице послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошел сам главный капеллан в полном облачении, расшитом красными драконами. Коркис и Урсула пали на колени, как того требовал закон, и обоих объял ужас — они знали, что их ждет.

По мановению руки капеллана старый сторож, взяв шапку, покорно удалился. Он без устали ходил взад и вперед по переулку Роз, и глаза его были полны печали. Он говорил с Лоттой Гвоздикой о погоде, о гвоздиках и снова о погоде. А Лотта язвительно ухмылялась.

Потом он зашел к одноногому токарю. Но и тот злорадно ухмылялся. И снова Коркис бродил по переулку; но вот капеллан со своими двумя служками вышел на улицу, и теперь старый сторож мог наконец вернуться домой.

Урсула лежала на кровати, пылая от стыда, растерянная, измученная и потрясенная великой честью, которая выпала на ее долю.

Скоро она встала и снова принялась за работу. Но что-то в ней изменилось.

Она как-то ушла в себя, замкнулась, ибо ощущала в своем простонародном чреве благостный плод главного капеллана… Плод зрел, рос и наконец превратился в ребенка, которого Урсула произвела на свет в первые дни весны. Она нарекла сына Микаэлем в память об архангеле, том самом, что спустился с небес к бедной пряхе.