— Отнюдь, мсье Ульянов, отнюдь! — Посол торопливо приложил руку к груди. — Заверяю вас, что Франция исторически приветствует и поддерживает любые проявления либерте, эгалите и фратерните. Позволю себе, однако, заметить, что в данный момент вы имеете право называть происходящие события переворотом, бунтом, народным восстанием… но никак не революцией!

— Вам что же, не нравится это наше слово? — удивился Ленин.

— Наоборот! — с готовностью отозвался Палеолог. — Очень даже нравится! Только оно, мсье Ульянов, извините, наше, а не ваше.

Посол щелкнул пальцами, фрачники тотчас же раскрыли портфели, и на свет была явлена какая-то бумага, украшенная печатями.

— У нас тут неоспоримый приоритет, и вы, будучи юристом, должны это признать, — продолжал француз. — Вот, извольте видеть, документ от 15 жерминаля 1793 года: Национальный Конвент зарегистрировал как товарный знак слово «революсьон» и переводы его на все языки, включая русский. Таким образом, употребляя это слово публично, вы нарушаете наши авторские и смежные права. Если вам хочется и впредь пользоваться этим словом без судебных последствий, настоятельно рекомендую заплатить. В противном случае нам, увы, придется конфисковать в счет погашения долга российскую собственность во Франции… И кстати, мсье Ульянов, до меня дошли слухи, что сегодня вечером вы вступите в должность Председателя Совнаркома — то есть Совета Народных Комиссаров. Заранее поздравляю, но спешу опять-таки напомнить о приоритетах: термин «комиссар» в значении «уполномоченный» возник во Франции еще в XVII веке, а как товарный знак оформлен 7 брюмера 1794 года, вот свидетельство. — Фрачники извлекли из портфеля еще одну солидного вида бумагу. — Без заключения соответствующего договора с правообладателем весь ваш Совнарком будет признан контрафактной продукцией, подлежащей уничтожению по суду. Ничего личного, мсье Ульянов, закон есть закон.