Внезапно Гордон смертельно побледнел, на лице его выступил пот. Он видел на юбке лишь пятно крови. Кровь растекалась по ткани и медленно капала на пол.

Раньше, чем обычно в его втором состоянии, он понял, что падает.

Гордону послышался звонок телефона, но, может быть, это у него звенело в ушах: как будто какое-то насекомое копошилось в его голове, упрямо и неустанно наталкиваясь на перегородки черепа.

Гордон попробовал пошевелиться, открыть глаза, но тело не повиновалось ему. Он был весь в поту. Намокшая одежда досаждала ему, как будто ему смазали кожу клеем. Итак, он спал одетым, или, вернее, не спал, а как инертная и бессознательная масса, погрузился в то, что называл своим несовершенным королевством. Своим адом, мог бы он сказать сейчас.

Сквозь голубые шторы проникали солнечные лучи, которые, согревая неподвижный воздух, превращали спальню в теплицу.

"Дженни будет довольна, – подумал он. – Наконец-то в Париже хорошая погода". Его рука поднялась, чтобы встретить тело Дженни, но ощутила лишь пустые и скользкие простыни. Он подумал, что заснул не дома, а, возможно, у Мэнни. В его состоянии он никогда не смог бы вернуться домой самостоятельно.

Однако он действительно слышал телефонный звонок. Он и не думал отвечать. С пересохшим горлом, со слипшимися губами, он не мог произнести ни звука. Даже не мог застонать. Он попытался сначала приоткрыть глаза, но их окутал красный туман.

Настойчивость телефона вывела его из оцепенения. Он протянул руку. Если он вдруг находится дома, то должен сейчас найти трубку справа, на ночном столике.

Острая боль пронзила его плечо, как если бы оно было вывихнуто. Он взял трубку.

– Гордон?

Совершенно очевидно, что он лежал у Мэнни, так как именно его голос звучал на другом конце провода, немного охрипший, с неистребимым нью-йоркским акцентом.