— Едемте, Чилдрен, в Паддингтон, — вскочил Холмс.

Я привычно метнулся за ним, но легкая наша размолвка остановила меня. Холмс же тактично ничего не заметил, и они ушли.

С этого вечера мой друг мало бывал дома и приезжал только спать. Однажды я видел его выходящим из анатомического театра, в другой раз фигура Холмса мелькнула в библиотеке, где он просматривал подшивки старых газет. Я не спрашивал его о ходе следствия. Холмс же молчал, изредка роняя загадочные фразы и такие же вопросы.

— Ватсон, вы тщеславны? — спросил он как-то.

Я слегка оторопел, но, собравшись с мыслями, как и подобает джентльмену, отказал себе в этом недостатке.

Однажды после утреннего кофе Холмс молча выкурил трубку и, уходя, обронил:

— А женщине усы ни к чему, Ватсон.

Признаться, у меня испортилось настроение, и я не знал — почему. Что-то мне не нравилось в новом деле Холмса. Я захандрил и пристрастился к рому. От рома еще больше захандрил и еще больше привязался к рому. Не знаю, как бы я остановил этот процесс, не сообщи Холмс в субботу:

— Ну, Ватсон, дело закончено. Завтра у меня к обеду соберется несколько джентльменов из Скотланд-Ярда и я вас посвящу в обстоятельства появления черепа.

На следующий день из ресторана был доставлен изысканный обед и пять полицейских джентльменов заняли свои места. Видимо, они также были в неведении относительно исхода дела и только интерес к хорошему вину сдерживал их любопытство. Поскольку всю неделю возле меня был ром, мой интерес к вину был слабее, и я спросил:

— Дорогой Холмс, не пытайте нас неизвестностью.

— Да, сэр, кто же убитая и кто убийца? — пробубнил Чилдрен над останками второго рябчика.

— Троньте, Ватсон, эту спелую дыньку. Удивительно нежная кожа, — протянул мне Холмс дыню.

И только взял я ее в руки, как щелкнули наручники и холодный металл сцепил мои запястья. Кровь рванулась мне в лицо. Все побледнели. Грегсон подавился жареными шампиньонами.