А Серега, заслышав гавканье Бобыча, выходит на крыльцо и говорит:

— Свои, Бобыч!

Бобыч понимает слово «свои», хотя и не очень-то доверяет знакомствам хозяина. Он поджимает хвост и уходит в конуру с видом «Ну и ладно, ну и впускай в дом каждого встречного, только если он чего-нибудь свистнет, ко мне можете не приходить, я вас предупреждал!» И вот после этого можно уже открывать калитку и проходить в дом.

А жена у Сереги не имеет власти над Бобычем. Он не признает ее за хозяйку дома. С точки зрения Бобыча, иерархия человечества выглядит так: на самом верху Серега собственной персоной, затем сам Бобыч, затем Катька, Серегина дочка, затем соседская сучка Найда, затем серегина жена, и уже потом — все остальные. Все остальные находятся на такой низкой иерархической ступени, что сортировать их там Бобыч считает ниже своего достоинства.

Я тоже нахожусь где-то там, на этой иерархической ступени, вместе с серой массой прочих, где-то между почтальоном и лягушками. И когда я прихожу, Бобыч дает мне это понять, потому что он — второй после Сереги, а я — никто и зовут меня никак. Он знает, что я существо низшего порядка, пария и люмпен, и надо мной можно издеваться как угодно, и я ничего не смогу ему сделать.

Однажды зимним вечером я пришел к Сереге, чтобы выпить с ним пива и потолковать о жизни. Серега как раз сплавил жену с Катькой куда-то в гости, и наслаждался покоем и благолепием в полном одиночестве. Он включил музыку погромче и, слушая ее, стирал пеленки и колготки — так ему наказала жена, чтобы жизнь не казалась ему слишком уж прекрасной.

И вот подошел я к калитке, а Бобыч вразвалочку выходит мне навстречу, и лицо у него сытое и счастливое. Это значит, что Бобыч только что пожрал чего-то из кастрюли и сейчас доволен, как кадавр. «Ну, что», — как бы говорит его вид. — «Приперся, да? К хозяину, да?»