Он остановился. Голоса доносились из комнаты первого этажа, выходящей в сад. Окно было открыто и, подойдя поближе, Августин отчетливо услышал диалог.

В голосе викария звучала медь; так говорят боксеры, когда их рассердят:

— Значит, так?

— Так, — отвечал епископ.

— Ха-ха!

— Не знаю, кто будет смеяться последним.

Августин подошел еще ближе. Опасения Джен сбывались: школьные товарищи серьезно ссорились. Он заглянул в окно. Викарий, заложив руки за фалды сюртука, свирепо шагал из угла в угол, а епископ в оборонительной позе стоял спиной к камину.

— Кто вам, собственно, вбил в голову, что вы что-нибудь понимаете в украшениях риз? — говорил викарий.

— Это вас не касается.

— Я думаю, вы даже не знаете, что такое риза.

— Знаю.

— Не знаете!

— Знаю.

— А ну скажите!

— Риза — это…

— Риза — это, — передразнил викарий. — И вообще чего вы суете нос не в свои дела? Вы, наверно, забыли, что я знал вас мальчонкой с физиономией, вымазанной чернилами? Имейте в виду, что если я оглашу несколько забавных случаев из жизни епископа, то вас засмеют на всех перекрестках.

— Мое прошлое — открытая для всех книга.

— Так ли? — зловеще усмехнулся викарий. — А кто положил крысу в стол учителю-французу?

— А кто вылил банку варенья в постель классному надзирателю? — не вытерпел епископ.

— У кого всегда был грязный воротник?

— А кто сидел всегда в карцере? — голос епископа гремел, как орган в соборе. — А кто оставался без обеда в праздники?

Викарий побагровел.

— Я помню, как один паршивый мальчишка обожрался на праздниках индюшкой.

— Это вы объелись, а не я! Если бы вы так же заботились о своей душе, как о своем желудке, то были бы теперь на моем месте.