К моему возвращению в приемную шефа, Умница приготовил вчерашний долг — причем возвратил его частично бумажками, а в основном пятишекельными монетами. Мелочь и валюту он оставил себе. Не знаю, чем это показалось секретарше — взяткой или дележкой.

— Боря, — признался он мне, — я ужасно нервничаю. Мне кажется, для нашего дела будет лучше, если ты пойдешь один.

— Черта с два! — с удовольствием ответил я.

Шеф был благодушен:

— Знаю, знаю. Мне уже звонили из аэропорта. Я тебе очень благодарен, что ты разрушил мои стереотипы о русских полицейских.

— ?

— Эта пара, они ведь твои друзья, да? Но ты доказал, что долг для тебя важнее… У тебя ведь не было с ними своих личных счетов, правда?.. Шучу.

Умница смотрел на меня с презрительным любопытством.

— У меня тут по-мелочи еще один друг, — сказал я почему-то подсевшим голосом.

— Оставь, — добродушно сказал шеф. — Зачем ты его привел? Так ты совсем без друзей останешься. Ты в отпуске — отдыхай. Я его уже видел, дал шекель. Пусть поет… — жестом разомлевшего теннисиста, вяло отбивающего шарик слева, он отослал Умницу за дверь.

Умница попятился к выходу.

— Ку-у-да?! — рявкнул я и, так как Умница застыл молча, вынужден был продолжить. — Йоав, это доктор Ефим Зельцер, выдающийся ученый из России, то есть уже из Израиля.

— Оле хадаш? — сообразил шеф, ласково глядя на это существо, и не подумавшее сменить свою «пионерскую» униформу: шорты, белая рубашка с закатанными рукавами, носки с сандалиями. Вместо лопатки, правда, была гитара, причем с пышным бело-голубым бантом.