Казавшиеся до переезда такими необходимыми полкомнаты, оказались вдруг «собачьей конурой», «карцером», «склепом, куда мне еще рано, потерпите совсем немного» и «массажным кабинетом». Никто не хотел губить в этом месте ни свою юность, ни свои последние годы, ни лучшие годы жизни, ни, тем более, зрение. И я решил полюбить Умницу за то, что он спас семью.

Сидя посреди всего этого бардака, я испытывал мучительные предотъездные эмоции — а чего было их не испытывать — вещи те же, люди те же, даже квартира похожа. Нет, серьезно, каким идиотизмом было посылать этот багаж. Я с таким трудом втиснулся в новую жизнь, уже не оглядываюсь с ужасом по сторонам, уже научился опознавать окружающее, и вдруг на меня падает ком прежнего существования под кодовым названием «мит'ан»,

— Эта люстра здесь висеть не будет!!!

На что Софья Моисеевна значительно сказала:

— А пошему тогда эта штенка будет штоять ждешь? Это не логишно, Боря.

Люштра ни в шем не виновата. Не надо было тащить шюда вше эти вещи.

Пока я ловил ртом воздух, чтобы сформулировать подоступнее кто безостановочно хватался перед отъездом то за сердце, то за буфет и клялся, что честно наживал все это, прибежал Левик и устроил истерику, что ему негде хранить лыжное снаряжение — в холле мама с бабушкой против, а на мирпесете

— В нашей шемье, — зашипела Софья Моисеевна, — вшегда ижъяшнялишь на прекрашном рушшком яжыке. Или на шиштом идиш. А ты говоришь на кошмарном шалате.

Я подмигнул Левику и напомнил:

— Шел с Шушей по шоссе…

Левик прыснул, теща приняла это на свой счет и быстро сориентировалась — стала звонить подругам и громко спрашивать о «штоматологе, штобы шамый хороший, пушть дорого, но быштро».