Грустный Петька сидел на завалинке походной кухни, разместившейся вследствие затишья в амбаре, и предавался меланхолии.

– Чего надо? – хмуро спросил он подошедшего к нему и вставшего в ожидании Фурманова.

– Давай, что ли, пойдём выпьем, сказал политрук. Петъка посмотрел на небо и зевнул.

– Чегой-то не охота сегодня… Птички низко летают… Заразы, добавил он, смахнув с носа нечто, упавшее с небес, К дождю, видать…

– К дождю, согласился политрук. А хочешь, Петька, я тебе про синк транзит расскажу?

– Про что? – испугался Петька.

– А про смысел жизни.

– Валяй, сказал Петька, которому было всё равно.

– Так слушай… Вот видишь, птичка проле…

– Не надо про птичек, сказал Петька, доставая из помятого сапога ногу в протухшей позапрошлогодней портянке. Фурманов отвел нос и зажал его двумя пальцами…

– Ну вот, сказал он сипло, тогда я тебе про гетер расскажу.

– Это про кого ты? – удивился Петька.

– Это я про баб, успокоил его политрук.

– Ну, давай, – вздохнул Петька, засовывая ногу и соответствующую портянку обратно в сапог.

– Так вот… гм… да… вот…

– Это всё? – спросил Петька равнодушно.

– Чего "всё"?

– Чмокаешь чего-то… Ты про баб давай.

– А, про баб… да… гм…

– Ну, я пошёл, сказал Петька. Это чавкачье и чмокаиье я потом дослушаю.

– Ну Петька, погоди! Я ж к тебе со всей душой!

– Пошёл ты в задницу, Дмитрий Андреич, сказал Петька вполне культурно. Я спать хочу.

– Ну иди, пролетарий хренов, прокричал ему вдогонку разгневанный Фурманов. И помни, чтоб вечером был в наступлении, а то мы тебя к стенке лицом поставим и пару пуль в лоб!

– Иди, иди, сказал Петька, помахивая цепью от подбитого совершенно случайно немецкого танка.