– А вот допустим, что я не в полюбовной, а в политической, смысле спросю? – вмешался Петька, которому без салона стоять было вмеру холодно.

– А в политической смысле он меня как лбом об стенку, сказала Анка. Я ему говорю: "товарищ Фурманов, может такое быть, чтобы Луна на Землю с громыханиями всякими ткнулась?" А он мне: "Марксизьм, говорит, Анна Семеновна, таких супротиворечиев не дозволяет, потому что гвоздики, которыми Луна на небо забита, говорит, весьма" и даже марксистские люди делали, и по совести, говорит; а не так, как вы мне утром жаренный картофель со стами граммами выдали."

– Ну, Петька, скажи мне про наше с тобой впечатление относительно такого скверного типа? – потребовал Василий Иванович.

– Расстрелять его хорошо бы, признался Петька, у которого к Фурманову были свои, Отелловские, претензии.

– Стрелять – это мы завсегда готовы, но только как. нам енто дело отобосновать и чтоб он потом никуда на нас, на меня то есть, не жаловалси? А?

– Надобно, Василь Иваныч, крепко подумать – сказал Петька и постарался незаметно удалиться. С крепкими раздумьями у Петьки всегда было плохо.

Светало. На небе подозрительного контрреволюционно-голубого цвета шпионски появилось непролетарское желтое солнце. Молодой петух, увидев на заборе курицу, постарался завладеть ею, и, получив по морде от другого петуха, дико закукарекал. Петька, мирно балдеющий на крыше дровяного сарая, встрепенулся и съехал в канаву.

– "Мать вашу… Дня вам мало", – подумал Петька, забираясь обратно на крышу и поправляя выползшую из штанов рубаху.

По улице, щёлкая шпорами, прошёл Фурманов, волоча за собой ржавую шашку. Из дома с разъезжающейся соломенной крышей, размахивая в виде утренней гимнастики руками, вышел начдив и заорал некую песню сомнительного нереволюционного содержания. Фурманов сначала попятился, а затем расправил молодецкие плечи и подошёл ближе.

– Здоров, начдив! – сказал он, вытирая шашку об сапог.