– Петенька, – Анка появилась внизу, под сеновалом. Вы че там, совещаетесь?

– Анна! – гневно сказал Василий Иванович, топая босой ногой.

– Да я чего, я ж ничего, сказала Анка, медленно пятясь в сторону ветхой двери. Она зацепилась юбкой за нечто острое, торчащее из дырявой стены, и долго не могла оторваться.

Василий Иванович смотрел на неё с истинно русской тоской…

– Эх. Анка, – сказал он. Такая телка пропадает…

– Чего ж пропадает? – возмутился Петька. И ничего не пропадает… Мы с нею, можа того… жениться буем… Анка, ведь правда?

– Правда, Петенька, сказала Анка, отрывая юбку от мешающегося гвоздя. Обя-я-язательно буем…

– Тебе? На Анке? Жениться? Ха! Василий Иванович выронил самокрутку и зашёлся в истерике.

Петька, как оплеванный и обернутый мятой бумагой и шкурками от воблы, стоял на четвереньках и смотрел, как веселится начдив. Сухое прошлогоднее. сено горело, как керосин. Яркий столб оранжево-красного огня поднялся до небес. Петька, в одном сапоге и кальсонах, и Василий Иванович, в гимнастёрке, стояли рядом и смотрели на пламя Анка сжимала под мышкой валенок и помятый тульский самовар.

– Повеселились, сказал Василий Иванович, отбирая у Анки валенок, а у Петьки сапог.

– Хороший был, конечно, сеновал, поддакнул Петька

– А скажи мне, Анна, потребовал Василий. Иванович Вот помнишь ли ты такого козла, из города, ну, который еще на Петькину кобылу залазить никак не мог? Оoй! Этого, Фурманова-то? Ну, помню, конечно… Эй, что у тебя с етим мерином было? Признавайся!

– Это ты, Василь Иваныч, в какой такой смысле? Полюбовной, и Василий Иванович гневно громыхал одревеневшим валенком.

– А не было ничего… – созналась Анка. Я ему так, и сяк, а он мне: "Анна Семёновна, марксизьм, говорит не допущает, чтобы пролетарка так, говорит, приперла пролетария. Для этого, говорит, и кровати имеются, и всякие сподручные средствы…"