— Наши рюкзаки не перемажутся. Заведомо.

— Конечно, — живо откликнулся дядя Коля. — А чего им мазаться. Они чистенькие прилетят… в Самарканд.

Мужчина, сдавший ведро, так и не отозвался, и мы полетели, заминированные его вражеским вареньем. — Скоро, правда, все позабыли про это ведро — самолет набирал высоту, стало неприятно закладывать уши, пассажиры сосали леденцы и обессиленно закатывали глаза.

Дядя Толя опять повернулся к нам и возбужденным голосом сообщил:

— Ну, летим. Возврата теперь нет. Через три часа будем в Иркутске, затем — еще два часа до Хабаровска, час — от Хабаровска до Владивостока и там — минут пятьдесят до бухты Посьета на местном рейсе. Короче, уже завтра утром я буду кормить вас жареными трепангами. Если поправлюсь. Пока еще чувствую слабость. Но думаю, что море и солнце поставят меня на ноги.

— Уж эти мне ученые затворники, — скептически хмыкнул дядя Коля. — Жизни не знаете. Так летать можно — только не выходя из кабинета. А где коэффициент на нелетную погоду? На несовпадение рейсов? На тетю Пашу? Тоже мне — прогнозист.

— На какую тетю Пашу?

— Которая тетя Мотя, — буркнул дядя Коля. — Погоди, еще наплачешься.

…Утром мы прилетели во Владивосток. В аэропорту было тепло, сумрачно и мокро. Сверху сыпалась водяная пыль, незаметная глазу, но такая плотная, что куртки наши через минуту заблестели, а через пять минут с них покатились тяжелые капли.

— Ну что, гады-физики? Где ваше солнце? — немедленно задрался дядя Коля.

Паганель лизнул ладонь и разнеженно вздохнул:

— Приморье. Чувствуете?.. Это ничего не значит, здесь — дождь, а в Посьете, возможно, солнце. Приморье — оно такое. Надо скорее в Посьет.

Даже сдержанный папа засуетился.

— В Посьет, в Посьет, — повторял он. — И немедленно в море. Первым делом надо поймать кальмара и сфотографироваться с ним. Представляешь кадрик, малыш, ты — с живым кальмаром в руках?!