День был прекрасный и тихий. Джеймс, допив молоко, стал умываться. С ближнего дерева, липы, осторожно спустилась белка. Из сада доносилось жужжание пчел.

Элизабет любила тихие дни, но опыт научил ее не доверять им. И точно — судя по звукам, что-то приключилось с водой. Вернувшись в кухню, она открыла кран. Появилась тонкая струйка, потом послышалось бульканье. Да, воды нет.

— Ах ты, Господи! — вскричала Элизабет и направилась к лестнице. — Натти!

Ответа не было.

— Натти, миленький!

Наверху кто-то заворочайся. Через некоторое время Клод Натком Бойд явил миру свое лицо с исключительно низким лбом и ничтожным подбородком. Утреннее солнце раздражало его, он заворчал.

Надо сказать, что Натти соответствовал эвклидову определению прямой — у него была только длина. Он рос и рос, пока к двадцати пяти годам не стал окончательно похожим на водоросль. Лежа он походил на шланг. Пока он раскручивался, пришла Элизабет.

— Доброе утро! — сказала она.

— Который час? — глухо отозвался он.

— Девятый. Погода — прекрасная. Птицы щебечут, пчелы жужжат, тепло. В общем, все замечательно.

Натти искоса посмотрел на сестру. Что-то она слишком распелась.

— Прямо-таки всё?

— Ну… воды опять нету.

— А, черт!

— Да, не везет нам.

— Мерзкое место! Когда ты скажешь этому Флаку, чтобы он там починил?

— Когда его встречу. А пока оденься, пожалуйста, и сходи к Смитам с ведерком.

— В такую даль!

— Меньше мили.

— И ведро обратно тащить! Да, прошлый раз меня укусила собака.

— Наверное, ты пригнулся, они этого не любят. Держись прямо, браво…

Натти просто взвыл от жалости к себе.

— Ну, что это! Будишь ни свет, ни заря, гонишь за водой, когда я еле жив, и еще хочешь, чтобы я держался, как тамбурмажор!