— Миленький, лежи, сколько хочешь. А я без воды не обойдусь. Такая уж я, избалованная.

— Надо найти человека для всей этой пакости.

— Как мы будем ему платить? Я еле-еле справляюсь. И вообще, скажи спасибо…

— …что у меня есть крыша над головой. Знаю, знаю. Можешь не напоминать.

Элизабет вспыхнула.

— Какая же ты свинья! Я хотела сказать: «что ты носишь воду, рубишь дрова»…

— Что? Дрова?!

— Это образ. Я имею в виду, «работаешь на свежем воздухе». Очень полезно.

— Не замечаю.

— Ты гораздо спокойней.

— Нет.

Она встревоженно взглянула на него.

— О, Натти! Неужели ты… что-нибудь видел?

— Мне снились обезьяны.

— Мне часто снится всякая чушь.

— За тобой гналась по Бродвею обезьяна во фраке?

— Не волнуйся, это пройдет. Поживешь еще немного здесь…

— Да, надеюсь — немного. Уже две недели, как умер дядя, скоро что-нибудь сообщат.

— Ты думаешь, он оставил нам деньги?

— А как же еще? Мы — его единственные родственники. Я ношу в его честь это омерзительное имя. Я поздравлял его с Рождеством и с днем рождения. Знаешь, у меня предчувствие, сегодня получим письмо. Сходи-ка на почту, пока я таскаю воду. Могли бы послать телеграмму, между прочим.

Элизабет пошла одеваться, заметно погрустнев. Деньги были очень нужны, но жаль, что умер дядя, которого она любила, несмотря на его странности. А еще жаль, что брат снова примется за старое.

Думая все это, она взглянула в окно. Натти понуро плелся к калитке. Вдруг он уронил ведро; видимо, потревожила его одна из здешних питомиц. Когда он ведро поднял, за изгородью появился сосед, мистер Прескот. Тот слез с велосипеда и чем-то махал. Должно быть, он ездил на почту и захватил их корреспонденцию.

Натти взял ее. Прескот исчез. Натти выбрал и вскрыл одно из писем, постоял и побежал к дому, задыхаясь и бормоча. Глазки у него сверкали яростью.