- Сколько пожелаешь, беспечный ты мой. Я дам тебе знать, когда пора будет выметаться. Главное - чтобы ты приехал.

Конечно, я был, как и всякий бы на моем месте, тронут той настойчивостью, с которой она добивалась моего визита. А то в кругу моих знакомых слишком многие, приглашая меня в гости, специально подчеркивают, что ждут меня только на выходные, и обязательно говорят, что самый удобный обратный поезд отходит в понедельник утром. Я улыбнулся еще шире.

- Очень мило, что вы меня пригласили, ближайшая родственница.

- Ну, разумеется, мило.

- Предвкушаю радость свидания с вами.

- Еще бы.

- Каждая минута до нашей встречи будет казаться мне часом. Как дела у Анатоля?

- Ты только о нем и думаешь, прожорливый поросенок.

- Что делать? Вкусовые ощущения устойчивы. Как поживает его искусство?

- Оно в расцвете.

- Прекрасно.

- Медяк говорит, что кухня Анатоля стала для него откровением.

Я попросил ее повторить. Мне послышалось, будто она сказала: "Медяк говорит, что кухня Анатоля стала для него откровением", хотя я знал, что она не могла так сказать. Но, оказывается, все-таки сказала.

- Медяк? - переспросил я, не веря своим ушам.

- Гарольд Уиншип. Он просил называть его Медяком. Он живет сейчас у меня. Говорит, что он твой приятель, в чем он, конечно, никогда не признался бы, если бы не существовали веские улики. Вы ведь знакомы? По его словам, вы вместе учились в Оксфорде.

Я издал возглас радости, а она сказала, чтобы я не смел больше так орать, иначе она взыщет с меня компенсацию за свои лопнувшие барабанные перепонки. В общем, как говорит старинная пословица, горшок стал чайнику за копоть пенять: мои-то барабанные перепонки были на пределе с самого начала переговоров.

- Знакомы? - повторил я. - Знакомы - не то слово. Мы были просто как... Дживс!

- Да, сэр?