– Нечего на меня зенки пялить, – произнесла Импи-Лена.

Йере словно облили холодным душем. Импи-Лена обладала поразительной способностью придавать голосу удивительные интонации и умела так чесать языком, что словами превращала ближнего в ничто. Она была той финской амазонкой, которые время от времени появляются в отечественных кинофильмах, а также общественных прачечных.

Йере не пожелал вступать в домашнюю перебранку. Он собрал листки бумаги, сунул их во внутренний карман пиджака и робко спросил:

– Куда старик подался?

– Пошел бродить по свету, – раздался ничего не пояснявший ответ.

– Когда будет готов обед?

– Через час. Иди проветри мозги.

Йере снял с гвоздя свою трость, поправил очки и направился к двери. Остановился на пороге, словно обдумывая что-то, и попытался, в свою очередь, задать язвительный вопрос:

– А вдруг я пущусь бродить по свету?

– Твои угрозы выеденного яйца^не стоят…

Женщина хотела продолжить, но Йере уже исчез в дверном проеме. Словно в продолжение своих слов, она стала яростно срезать с картофелины кожуру толстыми слоями и сердито фыркнула:

– И того не стоят!

Импи-Лена сегодня была в мрачном настроении. День был невезучий. Утром ошиблась: покупая молоко, нечаянно с прилавка взяла и затолкала в свою сумку пачку масла госпожи Харьюла. Та обозвала ее воровкой, да еще вонючкой.

Днем она, к своему ужасу, заметила, что Хатикакис украл кусок колбасы из кладовки. Она официально предъявила претензии Аманде Мяхкие и потребовала поставить на кла-дрвку новый замок. Позднее выяснилось, что колбасу спер Йере, а не Хатикакис. Как человек, чувствующий свою ответственность за соблюдение порядка, она сообщила об этом Аманде, а та посчитала себя вправе усилить пожелания госпожи Харьюла.

Импи-Лена тяжело, как больше пристало замужней женщине, вздохнула. И у нее были на то свои причины. Ее мужчины едва ли догадывались о том, что все это время живут в основном на ее средства.