В Денатуратной с самого утра звучала мандолина Малышки Лехтинена. Музыкант последний день находился в отпуске на гражданке. Завтра он снова станет собственностью волостного приюта.

– Закрой окно! – брюзгливо произнес Еремиас, обращаясь к сыну. – Я сыт по горло этим звоном.

– Завтра он кончится, – ответил Йере и выполнил просьбу отца.

– Вы отправляться не собираетесь? – спросила Импи-Лена.

– Куда? – поинтересовался Еремиас.

– Искать работу.

– Не трудись.

– Хорошо. Тогда я ухожу. Я не замужем, и от меня нельзя требовать помощи вам на пропитание.

– Какого черта?

– Я покидаю вас. Хоть в собственном дерьме тоните!

– Бог мой! – воскликнул Еремиас, и зеркальная поверхность его лысины покраснела. – Я не выношу неаристократических речей.

– Я тоже, – энергично добавил Йере. – Мне кажется, Импи-Лена ведет себя, как уличная девка, но в ее поведении отсутствует профессиональная честность такой женщины.

– Ба, бедный дитенок заговорил, как настоящий мужик, – язвительно парировала его выпад Импи-Лена. – Хорошо тебе жуировать на мои деньги.

– Деньги не кончатся до тех пор, пока имеются люди, делающие их, – с важным видом заметил Еремиас, положил очки в очешник и из кармана жилета вытащил монокль. – Импи-Лене следовало бы понять, что времена сейчас тяжелые. В мире, так сказать, царит экономический кризис. У нас нет намерения растратить твои небольшие сбережения и незначительное наследство. Нет, тебе будет все возвращено с восьмикратными процентами.