Конечно, на какое-то время холод высказывают все, хотя бы для того, чтобы снова потеплеть. Но тут было не так. Вот, скажем, племянник мой сравнивал невесту со звездой, а она отвечала: «М-дэ…» Он спрашивал, любит ли она своего Арчи, а она откликалась: «Что-что?» Он говорил о скорой свадьбе, а она осведомлялась, что он почитывает? Пустяки? Возможно. Ерунда? Как для кого. Во всяком случае, он, взвесив знаки и признаки, убедился, что по какой-то тайной причине Аврелия к нему охладела, и, как сделает всякий, если у него болит сердце, пошел за советом к матери.

Мать его, вдова, жила неподалеку от Кью. С Аврелией они подружились, та вполне могла поделиться своей тайной. В общем, пройдя через садик к залитой солнцем комнате, где хозяйка любила сидеть после полудня, Арчибальд уже стоял у огромного, до полу, окна, собираясь произнести почтительное «Пип-пип!», когда его взору открылось зрелище, так поразившее его, что он застыл на месте, а монокль заплясал как живой на своем шнурочке.

Да, мои дорогие, в этой солнечной комнате стояла леди Маллинер и, по-собачьи высунув язык, издавала очень странные звуки, вроде «хы-хы-хы-хы». Сын ее глядел и слушал, тогда как она перешла к занятию исключительно глупому даже по его невысоким стандартам, а именно стала повторять непонятное слово «сьюкс». Позже племянник говорил мне, что окончательно его добила ее манера.

Посудите сами: выпятив губы, она еле слышно свистела: «Сью». Хорошо, это бы он еще вынес, но дальше она так скалилась, что жилы выступали на шее, и выдыхала достаточно громкое «к-сс». Снова и снова. «Сью» сменялось «к-сс», «к-сс» — «сью». Так говорил мне племянник, и, признаюсь, я буквально все это видел.

Теперь ему стало ясно, почему изменилась Аврелия. Она тоже застала его бедную мать за такими занятиями и, естественно, поняла, что та совершенно не в себе. Тут не захочешь, а подумаешь.