– Не знаю. А ты как думаешь, это правильно?

– Что именно? То, что вы хотите всем доказать свою крутизну?

– А разве мы все не хотим того же самого?

– Ну-у… По-моему, чем больше будешь выставляться, тем скорее тебя сцапают, – довольно дерзко ответил я.

Грегсон покивал и добавил запись в моем деле.

– Что вы пишете? – поинтересовался я.

– Не твое дело, – буркнул он, не поднимая глаз.

– Вот именно что мое, да еще личное. И пишете вы про меня, а не про кого-то другого.

– С чего ты взял? – Директор поднял глаза.

– У вас на столе лежит мое личное дело, и ваши записи – про меня.

Грегсон лишь хмыкнул.

– Считаешь себя умником… как там тебя зовут? Уэйн? .– Он продолжил что-то царапать.

Я сидел, совершенно сбитый с толку переменчивой реакцией директора, и размышлял, что из этого представления игра, а что – искренняя неприязнь ко мне. Наконец Грегсон закончил писать и закрыл папку. Он сунул ручку в верхний карман пиджака и откинулся в кресле, потом развернулся к окну и сквозь щели в жалюзи принялся разглядывать крошечную автостоянку.

– Куда вы смотрите? – спросил я через какое-то время.

– Никуда, – бесстрастно ответил Грегсон.

Мы просидели в полном молчании добрых пару минут, после чего я поинтересовался, могу ли идти.

– Куда?  –  в свою очередь задал вопрос Грегсон.

– Ну, идти. В смысле, домой. Отсюда. Куда угодно.

– В Мидлсбро, что ли? – Только теперь он опять повернулся ко мне.

Я промолчал, предугадав очередной подвох.

– Знаешь, чем занимаются в Мидлсбро? – спросил Грегсон, поняв, что ответа от меня ему не дождаться.

Я едва заметно качнул головой.

– Муштрой. У-у, это быстро приводит в чувство. «Налево! Направо! Встать у кроватей, говнюки!» Каждый вечер ледяной душ во дворе и брюссельская капуста на ужин, – злорадно заключил Грегсон. – Кроме того, там полно педрил.