– Нет, ни за что! Вы не заставите меня гладить ваш член!

Уловка сработала. Аткинсон немедленно объявил о том,что я отчислен из школы. Скорее всего старый хрен давно припрятывал эту карту в рукаве, потому что письмо на имя моих родителей уже ждало меня на столе у секретаря. Очень даже предполагаю, что директор просто хотел отвести душу, излупив меня как следует, ведь он знал, что за это ему ничего не будет. Перед Аткинсоном маячила пенсия, он был толстым, одышливым стариком, до смерти уставшим от малень-ких поганцев вроде меня, которые чихать хотели на все его увещевания, так чего ему было терять, даже если бы кто-нибудь и узнал?

Правильно, особенно нечего, да и вообще к вечеру выяснилось, что на мою экзекуцию всем плевать, даже родителям.

– Получил по заслугам. Давно следовало задать тебе взбучку, – удовлетворенно кивнул отец. Что именно думала по этому поводу мамаша, не знаю, – потоки слез мешали ей внятно высказать свое мнение, однако, надо полагать, она не слишком отличалось от папашиного.

Высекли-то меня, может, и впервые, но поворот от школьных ворот я уж точно получал не однажды. Как я упоминал, Аткинсон стал последним из моих директоров, а всего их было шестеро. Я отходил в детский сад (единственное место, из которого меня не выперли), сменил две начальных школы и три средних. В заведении Аткинсона я провел меньше года, а он уже вышвырнул меня на улицу! Как вам такое понравится?

С другой стороны, надо признать, выбора у Аткинсона не было. Я, видите ли, отколол такую штуку… Хотите знать какую? Уломали, поделюсь.

Я ограбил школьную кондитерскую лавку.

Тю, скажете вы, чепуха. Что тут такого страшного? Подростки грабили кондитерские с тех самых пор, как на свете появились первые и вторые. Разница лишь в том, что я совершил ограбление посреди бела дня и с пневматической пушкой.