Интересно, вы испытывали когда-нибудь такое особое чувство, которое возникает в конце апреля - начале мая, когда небо синее-синее, облака как вата, а с запада дует лёгкий бриз? Чувство приподнятости, вот как я бы его назвал. Романтическое чувство, знаете ли. Вообще-то я равнодушен к особам женского пола, но сегодня мне почему-то жутко захотелось, чтобы ко мне подбежала какая-нибудь девушка и попросила спасти её от разбойников или ещё от чего-нибудь. Поэтому меня как холодной водой окатило, когда я неожиданно столкнулся нос к носу с малышом Бинго Литтлом в омерзительном сатиновом красном галстуке, разрисованном подковами.

- Привет, Берти, - сказал Бинго.

- Великий боже! - Я поперхнулся. - Что у тебя на шее? Зачем? Почему?

- А, ты о галстуке. - Он покраснел. - Я: мне его подарили.

Бедняга так смутился, что я не стал ни о чём его расспрашивать. Мы молча прошлись по парку, затем сели в кресла у Серпентина.

- Дживз передал, что ты хотел со мной поговорить, - сказал я.

- А? - Бинго встрепенулся. - Ах, да. Конечно.

Я приготовился выслушать очередную потрясающую новость, но разговор не получился. Он сидел с остекленевшими глазами, тупо глядя перед собой.

- Послушай, Берти, - прорвало его примерно через час с четвертью.

- Ау!

- Тебе нравится имя Мэйбл?

- Нет.

- Нет?

- Нет.

- Тебе не кажется, что в этом имени слышится музыка, подобная шуршанию ветерка в ветвях деревьев?

- Нет.

Он помрачнел, затем лицо его посветлело.

- Ничего удивительного. Ты всегда был бездушным, бессердечным, жалким червём.

- Как скажешь. Кто она? Валяй, выкладывай.

Я понял, что бедняга Бинго взялся за старое. Сколько я его знал - мы вместе учились в школе, - он вечно в кого-то влюблялся, особенно весной, которая действовала на него, как красная тряпка на быка. В школе у него была самая большая коллекция фотографий киноактрис, а в Оксфорде его романтические наклонности вошли в поговорку.