От времени и пыли они посерели, и рамка была похожа на серое сердце, посреди которого темнел прямоугольник фотографии. На фотографии было трое: мужчина в рубашке с короткими рукавами и мячом в руках, голоногий мальчик в панаме и молодая улыбающаяся женщина в широкой соломенной шляпе. Они стояли на плоском песчаном берегу, а за ними простиралось море. Даже на этой старой тёмной фотографии было видно, что над берегом и морем вовсю сияет солнце.

— Это вы? — спросила Белая Шапочка, кивнув на ракушечную рамку. Спросила и испугалась. Но старая женщина в этот раз не рассердилась. Просто сказала:

— Я.

Сидеть и молчать было неловко. Белая Шапочка ещё раз окинула взглядом комнату и продолжила:

— А давайте, я пыль вытру!

— Ещё чего! — рассердилась старая женщина, но, немного помолчав, спросила: — Тебя как зовут?

— Наташа. — И они опять замолчали.

— Это мы в Евпатории, — проговорила вдруг старая женщина, разглядывая фотографию в ракушечном сердце, будто это была не её фотография, всегда висевшая здесь на стене. А может, она давно на неё не смотрела, а может, присмотрелась так, что уже и не видела её. А может, просто ей захотелось поговорить. Человеку иногда хочется с кем-нибудь поговорить, особенно если этот человек живёт один. — У нас отпуск был, и мы поехали и жили там три недели. — И она опять замолчала. Молчала и Наташа.

В коридоре прозвучал звонок. Звонили один раз — значит, к ней, к Полуниной Анне Николаевне.

— Это Света вернулась, давайте, я открою, — встрепенулась Наташа. Она бросилась к дверям и вскоре вернулась со Светой и Кореньковым.

— Вот, — протянула Света Анне Николаевне лекарство и сдачу.

А Кореньков, войдя, остановился на пороге, буркнул «здрасьте» и стоял, не сводя глаз с кораблика, возвышавшегося на башенке-этажерке. Даже сумка его замерла, коснувшись пола.

— А это ещё кто? — спросила Анна Николаевна. — Ему что, тоже поручили?