Обед проходил в непринужденной беседе, в воспоминаниях. Произносились шутливые, а порой лирические, дружеские тосты.

Всем казалось, что они давно знают Измайлова, словно прошли с ним одною дорогой войну с фашистами.

Полковник, в недалеком прошлом командир полка, в котором служили собравшиеся на встречу офицеры, попросил Измайлова рассказать, как он со своими товарищами воевал «за батюшку-царя».

— Молодежи, — дружески усмехнулся полковник, поглядывая на офицеров, — полезно узнать об этом.

Оказывается, «батюшка-царь» ошибся в рядовом Измайлове и его товарищах. А вот за отечество они дрались неплохо. Дрались за глухие, нищие деревеньки, за опустошенные войной города, в которых жили их дети, за тихие, прохладные речки, где они сами еще совсем недавно ловили раков, за зеленые нивы, за редкие лесочки, за березовые рощи, куда ходили со своими милыми слушать соловьиные трели, за могилы отцов и дедов.

Вспомнился полковнику снежный морозный ноябрь тысяча девятьсот шестнадцатого года в горах Малой Азии, вспомнился молодой, горячий урядник Сунженско-Владикавказского казачьего полка Владимир Измайлов кавалер двух георгиевских крестов.

— Ты ли это? переспрашивал полковник приятеля, не веря, что тот жив и сидит за одним с ним столом.

— Я!.. Я!.. смеялся Измайлов, довольный неожиданной встречей.

Он рассказывал молодым друзьям о далеких предреволюционных днях в окопах Кавказского фронта на турецкой земле.

II

— …Помнится, в те дни температура в горах упала до двадцати градусов ниже нуля, — говорил Измайлов. — В городе мороз в двадцать градусов не так-то и страшен. Но в горах, продуваемых с моря и с суши свирепыми ветрами, не помогали ни шинели, ни бурки, ни башлыки, ни жиденькие солдатские папахи.