Давно утихла гармоника, казалось, забылась и сама песня, а матрос вое молчал, думал невеселую думу о последнем параде, о том, что врагу не сдается гордый «Варяг».

Товарищи сидели и ждали, что еще скажет им матрос.

Но он молчал.

Потом вдруг встрепенулся, подмигнул и запел вполголоса.

Слова песни смутили солдат.

Ой вы, глуби, ой. вы, мели, Ой, голландки полотно Что ж вы, братцы, не сумели Старый строй пустить на дно? —

пел матрос.

Измайлов сдружился с черноморцем.

Однажды, рассказывая о восстании Черноморского флота, о геройских делах матросов-революционеров, матрос, как бы невзначай, достал из кармана халата спичечный коробок.

В палате курить запрещалось. Солдаты настороженно переглянулись.

Матрос кивнул на дверь:

— Прикройте! Поставьте часового!

Поведение черноморца заинтересовало солдат. Один из них выглянул в коридор, нет ли кого чужого, и занял у двери пост. Тем временем матрос вынул из коробка сложенную в несколько перегибов голубенькую бумажку, развернул ее и подозвал товарищей поближе к койке.

На потертом, с прожженными краями листке были напечатаны стихи.

Отречемся от старого мира, Отряхнем его прах с наших ног. Нам враждебны златые кумиры, Ненавистен нам царский чертог —

читал тихонько матрос.

— Это русская «Марсельеза», — сказал он солдатам. — Ее пели в тысяча девятьсот пятом году. Пели там, на баррикадах. Матросы и рабочие…

Измайлов и его товарищи слышали эту песню и раньше, но сегодня она зазвучала совсем по-другому, будто они услышали ее впервые.