Жалованная грамота с государевой печатью охраняет его с товарищами от притеснений своевольного мангазейского воеводы. Коч у Акакия — хоть куда, товарищи — молодец к молодцу. Вот только баба… Не хотел брать ее Акакий на судно — упросили: полюбил его помощник, молодой Иван, черноволосую узкоглазую ненку. Жаль их разлучать. Конечно, баба на корабле — дурная примета. Ну, да ведь баба бабе рознь: эта и шкуру может выделать, и к холоду привычна, и толмачом — переводчиком — будет, когда начнется торговля с инородцами.

И вот коч, шестами оттолкнутый от берега, медленно идет по реке. Пронзительно кричат чайки. Уплывают назад бревенчатый частокол мангазейских стен, церковные крыши. Долго еще слышен слабый перезвон колоколов.

Акакий сам стоит у руля. Хорошо бы попутного ветра! Вчера Акакий узнал, что не он один собирается на восток: соболь ведет туда и других торговых людей. Мурманец думал, что придет первым в эти неведомые края, где зверь не пуган, а, оказывается, вдоль Таймыра за Пясину хаживали и другие. На Пясине даже зимовья поставлены. Что же, пусть… Он все равно поведет коч дальше всех.

Коч хорошо оснащен, проконопачен, осмолен. Паруса прочные, якорных канатов достаточно. Запасся Акакий компасами и компасными солнечными часами — взял с собой целых шесть штук: собрал у знакомых поморов. Особенно хороши часы, вырезанные из мамонтовой кости — подарок кормщика, который учил когда-то Акакия на Мурмане мореходному делу.

Снова и снова перебирает Акакий в памяти: все ли взято? Пожалуй, бус надо было еще прикупить. До них северные люди большие охотники. Зато оловянной посуды, иголок, цветных сукон, медных перстней для торговли набрал он довольно, даже с лишком…

Плавно идет коч в открытом море. Невелик он, да зато легок, поворотлив, может при нужде пройти у самого берега.

Сколько уже дней плывут они вдоль Таймыра — и хоть бы дымок где, хоть бы знак какой, что был здесь человек. Ничего, только голый, унылый берег.