Народ тут лихой, предприимчивый, видавший виды.

И то сказать — что делать в городке у Полярного круга ленивым, изнеженным боярским сынкам? Ведь пока доберешься сюда на парусном коче через студеные моря — натерпишься и горя и напасти. Вон у стен, где разгружаются кочи с мукой, только что пришедшие с запада, седой кормщик жалуется мангазейцам:

— Ох, труден был путь наш, и прискорбен, и зело страшен от ветров! Не чаяли уж и живыми сюда добраться.

Акакий Мурманец молча слушает кормщика. Завтра-послезавтра Мурманец поведет свой коч на восток. Это потруднее, чем пройти к Мангазее с запада.

Вчера Акакий встретил на гостином дворе человека, ходившего недавно, в 1610 году, с Кондратием Курочкиным и Осипом Шептуновым на кочах не только к Енисею, но и подальше, к устью реки Пясины, что стекает в ледовитое море с таймырской земли. После третьей кружки хмельной браги тот разговорился:

— Иди, коли смел. Коч-то у тебя добрый? Смотри, а то мы с Кондрашкой аж в Петрово заговенье в Енисейском заливе на лед наткнулись. А от Енисейского устья повернули мы вправо и шли подле берега два дня. И пришли в Пясину. Впадает она в море одним устьем.

— А за Пясиной что?

— Не бывал, врать не буду. Сказывают, что ходили здешние мангазейские людишки и много дальше — туда, куда и самоеды не заходят. Медведей белых там видимо-невидимо.

— А соболь как?

— Ишь ты, соболь… Дойдешь — увидишь.

Много путей уходит от Мангазеи во все стороны. И по рекам, и по тундре, и по морю. Все дальше вглубь Сибири проникают мангазейцы, ища новых землиц, драгоценных мехов, соболя. Это люди своего жестокого века. Они торгуют, меняют, воюют. Врагов у них не меньше, чем друзей. Древние жители Таймыра многое перенимают у русских, многому учатся; иные даже роднятся с пришельцами. Но свистят еще в лихой час оперенные стрелы — и падают казаки на холодную землю…

Акакий Мурманец решил плыть морем на восток за Пясину.