Но сонная какая-то инерционность и заторможенность все больше и больше склоняли его к левому повороту, идти, как идется, ибо продолжать начатый путь было естественнее, натуральнее. И пусть многое случается, даже интересно (подсказала вдруг все еще бодрствовавшая частица его мозга), что еще может произойти в этом бредовом сне.

И Борис, свернув налево, опять затопотал вниз. Два или три пролета — сколько точно, он не мог определить, проскочил, не заметив — он бежал в сплошной тишине среди белых стен: на сей раз на площадках квартирных дверей не было. Он бежал по этой бесконечной нежилой лестнице, ведущей куда-то, как вдруг услышал чье-то покашливанье, а остановившись и прислушавшись, как кто-то барабанит пальцами по перилам.

Но уже было не остановиться, да и не назад же идти, и Борис продолжил свой путь, скорее по инерции, чем по сознательно принятому решению. Пока не натолкнулся на молодого, но уже представительного мужчину, с волнистыми темными волосами, в тяжелых импортных очках, темном костюме, из-под пиджака виднелась жилетка и галстук. Он стоял на площадке, облокотившись о перила, курил, выстукивал пальцами какой-то несложный ритм и внимательно, даже доброжелательно взглянул на Бориса. Чем-то он походил на директора Института, жившего в их доме, двумя этажами выше, который предупредительно-вежливо раскланивался не только с родителями, но и с ним, Борисом, — скорее всего удачливой солидностью деятеля. Но деятеля начинающего, еще не утвердившегося, поэтому тупой важности в лице не было, оно было живым, смышленным и задумчивым, хотя и излучавшим солидность и респектабельность. Выглядел он старше Бориса лет на десять, примерно лет двадцати пяти, ого-го! какой разрыв! Хотя ростом пониже него был незнакомец.