Вот сколько людей может освободить от кухни одна фабрика-кухня —

четыре тысячи четыреста!

А чего только не сделают четыре тысячи четыреста человек — сколько материи наткут, сколько платья нашьют, сколько сапог наточают!

Не только, значит, комната в квартире из-за стряпни пропадает, а и люди попусту работают.

У нас в доме живет старушка. Старушке семьдесят пять лет. Каждое утро старушка спускается с пятого этажа, — одной рукой она опирается на палку, а другой держится за перила. На руке у старушки висит корзинка. Старушка идет на рынок за провизией.

Раньше старушка ходила без палки, и спина у нее была прямая.

А еще раньше она сбегала по лестнице одним духом и размахивала корзинкой, — тогда старушка была молодая.

Когда ей было пятнадцать лет, она готовила для братьев и для отца. Когда было тридцать — готовила для мужа и детей. А теперь готовит для внуков. Читать и писать старушка не научилась, — не успела. Шьет старушка плохо, — некогда.

Ну, зато, значит, старушка готовит отлично? — Ведь стряпала всю жизнь.

Нет, она только и умеет что варить щи да борщ, готовить котлеты да кашу.

— Не намудришь, — говорит, — когда всюду одна поспеваешь — и купить, и помыть, и сварить.

Старушка побывала в разных городах.

— Ну, как, бабушка, живут в Конотопе?

— А ничего живут. Печки у них все русские, а духовок нету.

— Холодно, бабушка, в Архангельске?

— Холодно. Рыбу хоть всю зиму держи — не испортится.

А про революцию старушка рассказывает так:

— Воблу все выдавали да картошку мороженую. А что из них сделаешь?

Удивляется старушка, когда женщины на работу ходят или книжки читают:

— Кто же им обед готовит?

А знаете, сколько времени провозилась старушка на кухне? Начала она с пятнадцати лет, а теперь ей семьдесят пять. Хозяйничает она, значит, шестьдесят лет. В году триста шестьдесят пять дней, а в день возится она по десяти часов. Вот и выходит, что топчется старушка у плиты двести девятнадцать тысяч часов.