— Да, нелегкая судьба у этих ребятишек… — вздохнул подполковник. — Одно хорошо: все беды для них уже в прошлом.

Это случилось в феврале. В самое ненастье, когда фронтовые дороги казались непроходимыми из-за гнилых балтийских туманов, войска маршала Рокоссовского перешли в наступление, прорвали позиции гитлеровцев и стремительно двинулись на север, в глубь Померании.

Разведчики гвардейского стрелкового полка под командой лейтенанта Серкова в густом тумане набрели на покинутый людьми хутор — фольварк. Слегка поскрипывала широко раскрытая дверь просторного пустого коровника. Уже затекли водой колеи от автомобильных колес.

Старшина Ничипуренко осторожно подошел к аккуратному кирпичному дому. Окна его были прикрыты плотными портьерами. Но старшине показалось, что из глубины дома доносится жалобный плач. Ничипуренко остановился и прислушался.

В это время из-за угла дома выбежал взволнованный сержант Кавторадзе.

— Старшина! Петр Захарович! — горячо зашептал Кавторадзе. — Понимаешь, генацвале, в доме дети плачут… Там фортка открыта, все слышно, понимаешь!

Маленький, гибкий сержант рядом с огромным, широкоплечим старшиной выглядел мальчишкой.

— Ребятишек там мучают фрицы, понимаешь?! — Сержант ринулся к дверям.

Но сильная рука Ничипуренко удержала его.

— Отставить! — пробасил старшина. — Тут спешить нельзя… Вспомни Абаева!

Утром этого дня погиб от мины их друг разведчик Абаев. На улице маленького опустевшего селения разведчики увидели совсем крошечного жеребенка, которого какой-то фашистский изверг повесил на распорке телеграфного столба, повесил так, что жеребенок еле-еле касался земли копытцами тонких задних ног. Животное еще дышало. Абаев бросился к жеребенку, приподнял его с земли, чтобы освободить от петли. И тут огнем всплеснулся взрыв мины. Не стало ни человека, ни жеребенка…