Ничипуренко осторожно подошел к дверям. На них красовалась аккуратная эмалированная табличка с черными готическими буквами.

— Фридрих фон Шванке, штурмбанфюрер, — прочитал Кавторадзе.

Дверь была приоткрыта. Сквозь щель ясно послышался слабый дрожащий детский голосок:

— Ой, мамочка!

— Слышишь?! Наша дытына! — сказал старшина. — Однако действовать нужно осторожно, слишком паршивая птица жила в этом гнезде…

— Правильно, Петр Захарович, — поддержал старшину лейтенант Серков. — Если господин гауптман оставляет приоткрытой дверь — значит, надо искать другой вход…

Старшина медленно, с задумчивым видом прошелся вдоль стены дома. И вдруг ловким, быстрым движением прыгнул на выступ цоколя, левой рукой ухватился за кирпичный карнизик над окном и прикладом автомата стукнул по раме. Брызнули разбитые стекла и обломки переплета. А старшина уже протиснул свое могучее тело в оконный проем и исчез внутри дома.

— Ай да слоник! — Кавторадзе восторженно прищелкнул языком и попросил разведчиков: — А ну, подсадите, ребята! Ведь и слоны иногда нуждаются в человеческой помощи!

— Вот гады! — загрохотал из дома могучий бас старшины. — Совсем ребятишек замордовала эта чертова шванка…

Старшина рванул портьеру, закрывавшую второе окно, и оказался в просторной, высокой комнате. Большую кафельную печь украшали аляповатые узоры из ярких фаянсовых роз. Стены были увешаны репродукциями картин и литографированными изречениями на немецком языке. Посреди комнаты на ковре стоял круглый стол, покрытый белой скатертью. Стол, как видно, сервировали к завтраку — на большом блюде розовела тонко нарезанная ветчина, в хлебнице лежал белый хлеб, стояли кофейник, чашки, сахарница, молочник.

А в углу, возле печки, были привязаны к массивным креслам двое ребят, мальчик и девочка. Оба были иссиня-бледными и казались мертвыми: Но когда разведчик шагнул к ним, мальчик раскрыл глаза, с трудом поднял русоволосую голову и прошептал: