Она внесла большую охапку дров и целые плахи бросала в печь, легко поднимая их одной рукой.

Дядя Егор остановился у порога и сказал примирительно:

- Ты потише бы, Власьевна, напугаешь пичужек!

- Ничего,- говорит Власьевна,- это я только-только разошлась, ты меня еще горячей не видел.

И, грохоча трубой, она уже раздувает самовар, хлопает его по медному боку и говорит сердито:

- Кипи, тебе говорят, кипи, озорник! Замерзли ведь совсем девушки.

И вдруг стихает, садится на лавку, складывает руки на груди и внимательно смотрит на приезжих.

Таня перепугана; она сидит на лавке, выставив вперед ноги в огромных толстых носках, и боится шевельнуться.

А Леночка спокойно улыбается и говорит:

- Ишь, какая вы грозная, Афанасия Власьевна! Чижика моего совсем напугали.

И вдруг Власьевна улыбается, да так хорошо, молодой веселой улыбкой:

- Чижик! И впрямь чижик! Ну, не бойся, пташечка, все хорошо будет! Я, как мой самовар,- закиплю и враз остыну. Идите устраивайтесь пока, а тут и картошка сварится. А если что нужно,- кликните.

Леночка сразу берется за дело, и Таня помогает ей изо всех сил, хотя движется осторожно, с недоверием поглядывая на свои длинные-длинные ступни.

И вот уже постланы постели, накинуты покрывала на подушки; аккуратной стопочкой легли на полку книги, повешен портрет мамы в простенке, карточка папы над Лениной кроватью; поставлен чернильный прибор на стол,- вот и обжита комната. Хорошие или дурные дни придется в ней прожить?

Власьевна останавливается на пороге; в руках у нее пестрый половичок.

- На которой кровати эта синичка-то будет спать?

Таня смеется:

- Я? На этой... Только я - Чижик...

Таня уже совсем не боится Власьевны.

- Ну, все равно. Вот пол у нас по утрам холодный. Босыми ногами на пол ни-ни, а то, знаешь, со мной шутки плохи!

И Власьевна расстилает половичок у Таниной кровати.