– У меня – не бывает! – Сивцева вытащила из сумочки зеркальце, долго разглядывала свое отражение, а налюбовавшись, обернулась к подружкам: – Так ты, Смирнова, пойдешь на дискотеку или не будешь пугать народ?

Оля была готова провалиться сквозь пол кабинета, но отступать не собиралась:

– Пойду!

И тут прозвенел звонок на урок.

А на втором уроке Оля Смирнова схлопотала «пару» по истории. Потому что вчера она вместо того, чтобы внимательно выслушать домашнее задание, сидела, уставившись в окно, и мечтала о своем Ярцеве. И, конечно же, слова педагога Марьи Ивановны Разумовской проскочили мимо ушей. Оля честно выучила 24-й параграф, который шел следующим после темы, которую они разбирали вчера. А сегодня Марья Ивановна Разумовская вызвала ее к доске и потребовала ответить… параграф № 25.

Оля уставилась на Марью Ивановну, что называется, как баран на новые ворота. А Марья Ивановна уставилась на нее, радуясь, как ловко подловила ученицу на невыученном уроке. Марье Ивановне было за пятьдесят, у нее не было ни семьи, ни детей, но было то, что называется «профессиональной деформацией» – стремление учить всех всему и всегда. И в тот момент педагогиня даже порозовела от удовольствия, предвкушая справедливое возмездие, которое она собиралась обрушить на голову нерадивой ученицы.

– Что же ты молчишь, Смирнова? – начала она издалека.

– Марь-Иванна, но ведь вы задавали 24-й параграф… – Оля уже поняла, что ей грозит, но сказать что-нибудь все-таки было нужно.

– Я задавала 24-й и 25-й. Чем ты слушала? Или у тебя на уроке есть более важные занятия? Ты понимаешь, Смирнова, что государство тратит деньги на твое обучение? Ты понимаешь, что мы, учителя, получаем копейки, а еще и вынуждены заниматься вашим воспитанием – твоим и других таких же бездарей, как ты? Ты знаешь, Смирнова, во сколько твоим родителям обходится твое содержание?..

После пятнадцатиминутного публичного унижения Оле разрешили сесть на место.