- Над нами всего двадцать пять футов воды, - сказал он.

Все молчали. Слышно было, как шлепает вверху колесами пароход. Казалось, он толокся на месте.

- Буксир идет, - шепотом сказал один матрос.

- Покричи им, - пошутил кто-то.

Все ждали капитана. А он сидел у себя, в своей крошечной каютке, и не мог сосредоточить своих мыслей. Он все думал о том, что из-за его шалости все эти люди погибли, что нельзя даже крикнуть "спасайся, кто может", потому что никто не может спасаться, все они плотно припаяны ко дну этим глинистым грунтом и не могут вырваться из железной коробки. Эта мысль жгла его и туманила разум.

Ему было бы легче, если бы весь экипаж возмутился, если б на него набросились, стали бы упрекать, проклинать, а лучше всего, если б убили.

А весь экипаж собрался около рулевого управления, изредка шептались, коротко и серьезно. Мичман все посматривал на часы, но теперь не понимал уж, который час.

- Сколько времени? - спросил минер.

Мичман снова взглянул на браслет.

- Четыре часа, - сказал он, но так напряженно спокойно, что все поняли, как он боится.

- Ну еще на час... - начал было механик. Он хотел сказать "на час хватит воздуху", но спохватился, боясь волновать команду. Но все поняли, что если не спасут их, если не найдут и не вытащат, то вот всего этот час и остается им жить.

Тяжелый вздох пронесся над кучкой людей.

- Что ж капитан? - с нетерпеливой тоской сказал механик. Он раздражался и терял присутствие духа.

- Ну что капитан? - сказал задумчиво минер. - Что капитан? Что он может сделать, капитан?

Мичман стоял, красный, опершись о переборку, и все смотрел на свой браслет, как будто ждал срока, когда придет спасенье.

- Ведь мы через час задохнемся. Эй вы, - раздраженно сказал механик по-английски и дернул мичмана за руку, - пойдите скажите капитану, что остается час, идите сейчас же.

Но в это время сам капитан показался в проходе. Он был бледен как бумага, и лицо при свете электрической лампы казалось совсем мертвым. Его не сразу узнали и испугались, откуда мог взяться этот человек. Только черные глаза жили, и в них билась боль и решимость.