— Эй, шестая квартира, щёлочка! — кричал он. — Эй, Селивановы! Просвечивает!

А сейчас уже не то. Пусть просвечивают и Селивановы и шестая квартира, ничего! Скоро конец войне, скоро победа, скоро и вовсе снимут эти опостылевшие синие бумаги.

Из окна в смутном свете луны Мишиной маме виден кусок бульвара, дома, деревья, ограда, каменный Тимирязев… Вдоль ограды стоят военные грузовики. На них возвышаются большущие котлы. Но это не котлы — это прожекторы. Около них возятся красноармейцы, что-то там налаживают, подкручивают…

«Значит, будет салют, — думает Наталья Лаврентьевна. — Но где же Миша так поздно?..»

Она опустила штору и вернулась к столу, где давно уже остыл ужин для Миши — картошка и чай. Она взялась было за краски, но работа не ладилась. Она поднялась и снова подошла к окну. Тут-то наконец и мелькнул знакомый сигнал: свет — темно — свет!..

Наталья Лаврентьевна сразу же позабыла о том, что только что сердилась на сына.

— Где ж ты пропадал так поздно?

— Мама, это всё из-за Лины… Она задержала нас…

— Ладно уж, садись, поешь, неугомонный!

— Это я будь готов — всегда готов! — сказал Миша и сел за стол.

— А руки?

Миша посмотрел на свои руки. Это были обыкновенные мальчишеские руки — в ссадинах, в царапинах, не очень чистые, но и не слишком грязные. Он быстро повернул их ладонями вверх:

— Видишь — чистые!

— А это? А это?

— Это — загар… Ещё с лагеря.

— «Загар»! Марш на кухню, да с мылом, с мылом!

Делать было нечего. Миша поплёлся на кухню.

После ужина он сказал:

— Мама, можно — я немножко почитаю?

— Спать надо!

— Мама, я чуточку!

— Знаю я твои чуточки!

— Нет, правда, я капельку.

Миша сел читать. Только читал он не книгу, а рукопись. Это папка, а в ней — страницы. Это только так называется «рукопись», а на самом деле там всё напечатано на машинке.