Кочны срубали, складывали в пирамиды.

Над полем низко висела тяжелая туча, кричали вороны. Любе стало как-то не по себе среди серого бугристого поля. Пусто, холодно, а вороны толстые, лохматые, оглушительно каркают… Да еще эти капустные пирамиды! Как черепа на картине Верещагина «Апофеоз войны».

Надо было подготовиться к занятиям, и Люба побрела по дороге к дому. Заметила вдруг, что навстречу кто-то бежит. В одном платье, простоволосая, косынка съехала на плечи. Это была Таисья Григорьевна. Она оставалась дома с двумя заболевшими детьми.

— Ой, Елена Никитична где? Алеша убежал!.. Лошадь скорее! На станцию побежал! С температурой. Прозевала я, дура, прозевала!

Она промчалась мимо. На поле засуетились. С телеги сбросили кочны, сама Елена Никитична взяла вожжи. Уже на ходу в телегу вскочила Сима.

Люба дошла почти до самого дома, когда ее внимание привлек какой-то предмет, в стороне от дороги. Сначала ей показалось, что это большой тряпичный узел. Чуть было не прошла… Тут узел шевельнулся, и стало ясно, что это живой, настоящий ребенок. Маленькая девочка в белом ситцевом платочке сидела, по пояс завернутая в одеяло, и с любопытством глядела на Любу. Крошечные ручонки покраснели от холода.

— Господи, — ужаснулась Люба. — Тут Алеша убежал, и тут же неизвестный какой-то ребенок на морозе… Что же это такое?

Наклонилась, взяла девочку на руки. Она оказалась легкая, как ветка.

— Как тебя зовут?

— Галя.

— А где ты живешь?

— Калява се — ся…

— Как, как?

— Калява се — ся…

«Калява! Наверное, улица Каляева, — размышляла Люба. — А что это такое — «се — ся»? Шестьдесят? Или, может, семьдесят?..» Подошла группа ребят с Ларисой Павловной во главе. Зашумели, окружили Любу.

— Я бы на вашем месте не торопилась, — сказала Лариса Павловна. — Как это так, взять да и принести в дом без позволения.