Люба молчала. Но все чаще одолевала мысль: для того ли училась с самого детства искусству фортепьянной игры, чтобы наигрывать простенькие песенки для детей? Неужели только для того? Про себя твердо решила — обязательно учиться дальше, поступить в консерваторию. А пока — песенки. Что же, раз нужно, так нужно. Заменить ведь пока некому.

А время шло. Уже сообщали о взятии Смоленска, уже на белорусскую землю ступили наши войска. Дни стали холоднее, а по утрам в маленькой комнатке, где спали Люба и Сима, было совсем темно.

— Днем с огнем, — посмеивалась Сима, расчесывая перед зеркалом свои короткие черные кудряшки, — днем с огнем! А смотри: отросли все же! Чуточку, а все-таки отросли!

Стараясь удлинить пряди, Сима дергала гребенку вниз, морщилась от боли, белые зубы сверкали на смуглом лице.

— Ну что ты тянешь, — урезонивала ее Люба. — Не все ли равно, длинные волосы или короткие. Кто тут тебя видит? Короткие даже удобнее.

— А вот приедут шефы и увидят! — Сима плутовски подмигивала и продолжала расчесывать свои кудри. — Увидят, не сомневайся!

Шефы действительно приехали…

В тот день в больших городах было шумно, людно: салютовали по поводу взятия войсками Третьего Украинского фронта Днепропетровска. А здесь, среди серых бревенчатых строений, было тихо. Всю неделю мелкий дождь моросил, обдавал своим влажным дыханием старые, потрескавшиеся бревна, шелестел по крышам. А под утро ударил легкий мороз, поля вокруг заиндевели, дорога стала сухой и звонкой.

Степан Степанович отдал приказ: немедленно убрать капусту с поля! Неубранным оставался последний клин около леса. На поле потянулись все группы: воспитательницы — чтобы убирать кочны, дети — полакомиться сырой капустой.

Выбирали огромный, мраморной крепости кочан, клали на широкий пень и тут же разрубали тесаком на множество осколков. Дети разбирали хрусткие, сладкие глыбки, с удовольствием грызли.