Дважды в знак протеста он объявлял голодовку, но оказывалось, что в действительности он не голодал и питался продуктами, которые заранее припрятал.

Потом он сошёл с ума — неожиданно запел. Арии из опер сменялись весёлыми песенками из различных оперетт, цыганскими романсами, лирическими мотивами, немецкими маршами и народными частушками.

Всё это исполнялось в кабинете следователя, который с самым невозмутимым и даже довольным видом слушал это самодеятельное выступление. Когда Вельдман наконец устал, следователь спросил:

— Всё? Репертуар исчерпан? Мне кажется, вы забыли исполнить ещё арию Гремина из “Евгения Онегина”. Четыре года назад, Вельдман, вы с успехом исполняли её в нарсуде. Помните? Если не ошибаюсь, ваша фамилия тогда была Гельд? Несколько позже вы с не меньшим успехом исполняли эту же арию на концертах в Н‑ском лагере. Если не ошибаюсь, тогда ваша фамилия была уже Вельд?

Сергей Владимирович с любопытством взглянул на следователя, затем улыбнулся и спокойно произнёс:

— Ничего не скажешь, чистая работа. Насколько я припоминаю, вы, кажется, правы.

— Начнём говорить? — спросил следователь.

— Начнё-ём, пожа-а-луй, — запел было по привычке Вельдман, но сразу поперхнулся, покраснел и извинился. — Проклятая привычка, — сконфуженно произнёс он, — ничего не поделаешь — музыкальная натура.

И он начал рассказывать.

Бежав из лагеря, Гельд-Вельд прибыл в Москву и по подложным документам на имя Вельдмана поступил на работу в московскую контору Главогнеупора. Профессиональный уголовный преступник был зачислен проницательными руководителями Главогнеупора в качестве старшего инженера отдела снабжения.

Он отпустил элегантные баки, крохотные английские усики, с успехом выступал на заседаниях месткома и прослыл незаурядным общественником.

Начальству он импонировал изысканностью костюма и манер, милой, открытой улыбкой и трогательной преданностью, которая буквально светилась в каждом его взгляде.