Вечером так тяжко на душе у меня стало, сердце так и щемит... Думала, к дождю. Вышла во двор белье поснимать, а тут Рена вбегает, вся в слезах: папочка на дороге неживой лежит! Схватилась я, как утопающий, за полотенце на веревке и замертво рухнула.

Откачали меня - вроде соображаю все, спрашиваю спокойно, всех ли на поминки пригласили, чем угощать будем, а потом снова как в яму... И чудится мне, что сижу я в полутемной каморе за станком и так мне хочется в восемь челноков полотно выткать, да только все не на ту подногу нажимаю... В каморе полно народу, каждый совет норовит дать, а матушка, царство ей небесное, браниться принялась... У меня же дела чем дальше, тем хуже: нитки рвутся, нитяницы одна за другую цепляются, и получается не узорчатая простыня, а неплотное, все в затяжках да узелках, рядно. Привалилась я к станку, а сама плачу, рыдаю в голос, покуда сестричка не возвращает меня к жизни:

- Визгирдене! А Визгирдене!.. Успокойся, не волнуйся!..

Я же снова как ни в чем не бывало - кто венки сплетет да кто гроб понесет, - а они мне объясняют, что Винцялиса моего неделю назад схоронили...

Подлечили меня немного, и полотно уже больше не мерещилось... Раз пришла Рена ко мне в больницу с каким-то парнем длинноволосым, неряшливым, как велит мода, да и вообще на девку смахивающим, Чесловасом Гудасом зовут. Это он тогда рядом с отцом в машине сидел и пальцем на корову нашу в плаще показал. Винцас, видать, домой ее привести хотел, из-за горки машину не заметил, вот и пропал ни за что...

Рена моя повеселела, на кровать уселась - и ну щебетать, чисто ласточка: "Гудасы вовсе не такие уж свиньи - вон какой гроб красивый заказали, а Чесловас апельсинов, колбасы тебе накупил..."

- Чего уж там, говорю, спасибо вам, - а сама вижу - длинноволосый этот уже ручку Ренину гладит. Не приведи господь, думаю, отца задавил, а теперь в зятья начнет набиваться.