— Этого, Михаил Петрович, нельзя сосчитать… Если от каждого окуня из икринок появится по 30 тысяч мальков, от каждого чебака по 100 тысяч, от щуки по 200 тысяч, от карася по 300 тысяч… А сколько взрослых рыб — неизвестно… Нет, этого никому не сосчитать…

— А тут еще налимы и лини живут, да и твои любимые ершишки из реки заходят…

— Ни один человек этого сосчитать не может, будь он распрофессор… Цифр не хватит… — убежденно заявляет Кеша.

— Это потому тебе так кажется, что ты многого не знаешь, Кеша, — говорю я. — Икринок-то рыба откладывает много, а мальков на свет появляется гораздо меньше…

— Куда же они деваются?

Я рассказываю ему, какое огромное количество икринок погибает еще до того, как из них появятся мальки.

— Разгулявшиеся волны часто выбрасывают большие ленты и сгустки икры на берег, и она засыхает на траве, ее съедают утки и чайки, ее уничтожают сами же рыбы, такие, как щуки и окуни… да и появившимся малькам они пощады не дают…

— Ох какие разбойники! — удивляется Кеша.

— А какие они разбойники, я покажу тебе на примере, если мы попадем на жор… Бери весла, поплывем в тот конец, там вода чище и ночевать удобнее…

По Оби и по Кривому озеру мы все время плыли с востока на запад, а в Глухом поворачиваем и плывем в обратном направлении. Вдали видны дымки заводских труб родного города, но ни один звук сюда не доносится. Здесь была бы полнейшая тишина, если бы не птичий гомон. В заботах о потомстве утихомирились утки, перестал токовать бекас, замолкла выпь, но маленькие певуньи наперебой заливаются во всех кустах, окружающих озеро Глухое, и в воздухе стоит несмолкаемый звон.

— Птички-то как поют! — восхищается Кеша.

— Сейчас у них еще такая пора, когда петь можно, появятся детки, появятся заботы, и петь меньше будут… — говорю я.