Собирая дрова, Володя обнаружил в кустах черную смородину. Это было кстати. Я еще дома обещал угостить его свежим вареньем.

После жареной щучины, в приготовлении которой сын признал мои кулинарные способности, мы с наслаждением пили чай с вареньем, пили и похваливали.

Жар начинал спадать, плыть никуда не хотелось. Я поставил палатку, и до заката солнца мы сидели возле лодки с удочками. Нашими насадками не интересовался никто, кроме чебаков. Володя вытаскивал их и, сняв с крючка, бросал в воду:

— Иди, гуляй… Расти большой…

После щук ему явно не нравилась эта мелочь, и он, передав мне удочку, ушел к палатке.

С чебаками я поступал так же, как сын, но пару добрых окуней оставил на утреннюю уху.

Вечером мы долго сидели у костра и слушали, как вокруг замирает жизнь: вот закатный ветерок шевельнул кроны сосен Могильного борка, они пошептались немного, словно пожелали друг другу спокойной ночи — и замолкли; перестала плескаться рыба, закрылись на ночь цветы белых лилий, от реки потянуло прохладой, на кустах, в траве появилась роса, исчезли надоедливые комары; одна за другой затихали в ближних кустах суетливые пичуги. На смену голосам дня стали появляться ночные: за Могильным борком, в черемушниках, защелкал соловей, тихим говорком ему стала подражать камышевка возле нашей лодки, на высокой сосне затурчал козодой, позади нас негромко крякала утка и посвистывали утята, а на ближнем болоте затянул невеселую бесконечную песню коростель.

Над костром, как метелица, кружились ночные бабочки: они летели на свет, обжигали крылышки и падали в костер.

Было уже поздно.

— Пора, Володя, спать. Завтра рано разбужу.

— А ты что будешь делать?

— Погашу костер и приду к тебе…

Он забирается в палатку, но уснуть сразу не может.

— А почему, папа, коростель так дыркает? — спрашивает.