Что там ни говори, а стойкий моральный подтекст изображаемого — отличительное качество британской литературной традиции.

А так как пороки, с которыми имеет дело эта традиция, особой новизной не отмечены, о чем уже говорилось, то и в сюжетах кольеровских новелл можно иной раз распознать знакомые модели, хотя осмыслены они и представлены, разумеется, в пародийном, гротескно стилизованном "ключе". В "Другой американской трагедии" проглядывает история про Красную Шапочку, в рассказе "Дьявол, Джордж и Рози" угадывается миф об Орфее и Эвридике, обрамляющая новелла распространенного в литературах Востока цикла сказок (или рассказов) Попугая присутствует в "Хищной птице", а сказочный сюжет о спящей красавице очевиднейшим образом использован в одноименной новелле. Возникают и вполне оправданные ассоциации с сюжетными и композиционными решениями, предложенными в свое время другими авторами. Так, "Зеленые мысли" отчетливо перекликаются с "Цветением странной орхидеи" Г. Дж. Уэллса, а "Перестраховка" приводит на память классическую схему хрестоматийного рассказа О. Генри "Дары волхвов".

Что касается нечистой силы, то она выступает у Кольера в полном соответствии с амплуа, отведенным ей в фольклорной и литературной традиции: как враг рода человеческого, обманутый и посрамленный лукавым смертным ("На полпути в ад", "Кино горит", "Дьявол, Джордж и Рози", "Когда падает звезда"), как коварный и красноречивый соблазнитель мефистофелевского толка ("Правильный шаг"), как орудие высшей справедливости и воздаяния по заслугам ("Придуманный мистер Вельзи").

Древние пороки, однако, предстают в рассказах Кольера в одеждах вполне современных — и в переносном, и в прямом смысле: "Никогда еще желтый жилет не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе, обеспеченную жизнь, умение нравиться" ("Все отменяется").