— А отца-матери нет?

Почему же, есть, конечно. В городе с Ленкой живут. Она только ходить научилась. А мне, если по правде, здесь не хуже. Зимой на коньках и на лыжах гоняю, летом в пруду купаюсь. Велосипед купили. Чем не жизнь?

Неожиданно распахнулась дверь, и в палату вошла молоденькая медсестра, бледная и остроносая, с копной светлых волос, на которых чудом держалась белая накрахмаленная до твердости шапочка. Миша тут же скрылся под одеялом.

— Нечего прятаться, — строго сказала она, — вот тебе штаны, курточка, одевайся, и пойдем в другую палату. Здесь лежат только тяжелобольные.

Миша под одеялом еще больше сжался, как паучок, подобравший под себя все конечности в ожидании опасности.

— Не тревожь его, Люда, — вступился за мальчика человек в гипсе, — мы с ним уже столковались. Пусть остается со мной.

— Это Анатолий Иванович приказал. Уж больно громкий парень. А здесь должен лежать человек, который мог бы и вам помочь.

— Мальчик будет не хуже, — твердо сказал больной. — Он ведь ходячий и уже напоил меня водой.

— Ну как хотите, Корольков. Я передам вашу просьбу заведующему, но если он будет настаивать…

— Не будет, — сказал Корольков. — Я уверен, что не будет. Девушка пожала плечами и вышла, прикрыв за собой дверь.

Миша лежал под одеялом, но в щелочку наблюдал за сестрой и Корольковым. Тело больного было неподвижно, а белая маска из бинтов, покрывших все его лицо, непроницаема. И Миша никак не мог определить, молодой Корольков или старый. По серьезным словам выходило, что старый, а по голосу — молодой.

— Отбой, хлопец, — объявил Корольков. — Теперь они тебя не тронут.

— А ты что, начальник? — спросил Миша, высовываясь из-под одеяла.

— Я тяжелобольной, а это, брат, здесь должность самая серьезная.

— А ты под машину попал? — спросил Миша, показывая пальцем на гипс.

Корольков несколько минут молчал, потом тяжело вздохнул: