— Пробьемся! — было ему ответом.

Но пробиться было непросто.

Снег и ветер превратили дорогу в сплошную целину и единственным ориентиром остались столбы. Как свечки в именинном пироге сразу после того, как их задули, — они слегка дымились белым и указывали путь машине. Руки Бориса словно приросли к рулю, большие и сильные руки были у Борьки, а инспектор помнил их еще худыми и слабыми, покрытыми стойкими деревенскими цыпками. «Вырос Борька», — с удивлением и нежностью подумал Трошин, точно ему открылось это только сейчас, когда увидел парня рядом в черный час, когда прощупал его в начавшемся трудном деле и понял, что может на него опереться. Еще один человек состоялся с его, трошинской, помощью, значит, не зря он живет на земле, нет, не зря.

Наверное, от того, что сам рос сиротой при живом отце, который знать его не пожелал, и неизвестно, где до сих пор обретается, Трошин отлично помнил свою мальчишескую тоску по мужчине в доме, знал, как нужна ребятам отцовская забота, и старался всегда быть поближе к таким, как Борька, безвинно обездоленным, ополовиненным и обедненным пацанам, которые нередко мстили за полусиротство неизвестно кому и безжалостно коверкали свою жизнь.

Прислонялись к нему многие пацаны, каким-то чутьем определяя, что не просто это служебная забота, а человеческая обязанность, натура, что называется. Ну, и нечего греха таить, не всегда получалось — это было самой тяжелой утратой для Трошина. Хуже беды, чем потерять человека, он и не мыслил.

Все пережить можно, все — кроме самой человеческой жизни. Рано понял это Сергей, отслужил армию, отучился в школе милиции и приехал в родные края, к матери, на всю — ее и свою жизнь. Плохо вот, детей у него нет, да что уж и говорить об этом. Есть куда приложить заботы, минуты свободной не бывает…

В кабине ЗИЛа работала печка, было сравнительно тепло и участкового забивал кашель, ставший сухим и мучительным.