Заклинит мотор, тогда уж ничем не поможешь.

Борька остановил машину, натянул меховые рукавицы, поднял воротник полушубка.

— Ты сиди, дядь Сережа, — сказал, обращаясь к Трошину как давно, в детстве, — я сейчас. — И вышел.

Но участковый не мог усидеть в кабине, спрыгнул в снег, подошел к Борьке, который уже успел поднять капот, откуда хлынул вверх пар, плотный и горячий. Ветер подхватил его и мигом рассеял, но радиатор продолжал парить, и Борис, держа в зубах снятую с руки варежку, торопливо ощупал его, а потом повернул расстроенное лицо к Трошину.

— Прихватило радиатор. Мороз ведь какой, — он словно оправдывался перед инспектором, а чем он был виноват, шофер Борька, который день отработал и ночью в лютый мороз пилил на своем старом ЗИЛе почти по целине, чтобы отвести чью-то беду.

И сам попал в переделку.

Трошин отгонял от себя мысль об опасности, грозившей теперь уже им самим, но она возвращалась, потому что рядом был Борька.

— Не дрейфь, старший сержант, разогреем твой радиатор, — сказал он Борьке с наигранной бодростью.

Тот глянул удивленно, засмеялся:

— Чего ты, Захарыч? Я и не думаю. Разогреем, конечно.

Счет шел на минуты, мороз не давал отсрочки, и они принялись за дело.

Холод перехватывал и без того трудное дыхание инспектора, легкие больно обжигало, словно они вдруг вывернулись и обнажились, доступные злому ветру.

Но еще больнее было ему видеть голые руки Бориса, покрасневшие и уже, как казалось, вспухшие от стужи.

— Руки береги, Боря, — сердито хрипел Трошин, понимая бесполезность своих призывов. Борька, скрестив, отогревал руки за пазухой, затем вновь принимался за дело голыми скрюченными холодом пальцами, прилипавшими к металлу.

По тому, как мало и бережно слил шофер бензин в погнутое ведро, инспектор понял: горючего мало. Оно и понятно, машину Борис не заправлял, ночная поездка была неожиданной.