— Сергей Захарыч, ты послушай-ка, — торопливо сказала бригадирша, и Трошин понял: беда.

— Татьяна, фельдшерица наша, прислала его к Сане, просит помочь, Сани нет, может, ты к ним сходишь?

— Что случилось-то? — Трошин встал — сухощавый, высокий и какой-то очень большой рядом с плачущим ребенком.

— Что такое? — он присел на корточки, отогнул платок от страдальчески искаженного личика, — кто обидел тебя, детушка?

Ребенок покорно ответил, как прошелестел, лишь пробивались в голосе свистящие, словно сквознячок, нотки:

— Тетя Таня послала к бригадиру. Папка, говорит, помер. И ма-а-мка лежи-и-ит…

— Ничего добиться не могла больше, — перебила ребенка жена бригадира, — бежим, Захарыч, это здесь, через три дома, бежим давай. А ты здесь побудь, поиграй, — сказала она малышу и начала торопливо, непослушными пальцами распутывать его. Прямо на пол сбросила большой платок, шубейку, шапку. Освобожденный от громоздких одежд, тонкой тростинкой стоял перед Трошиным мальчик Митя Федяев.

Участковый видел его летом и родителей знал. Значит, горе-то у Федяевых.

И они побежали — Трошин и жена бригадира. В снежной, нереальной, почти сказочной, мути освещенные окна делали дом Федяевых похожим на кораблик в тумане.

Нереальность кончилась, когда Трошин рванул дверь и оказался сразу в доме. Сеней, как положено в деревне, новый дом не имел.

Участковый не успел оглядеться, тут же бросилась к нему фельдшерица Таня — молодая, крупная, красивая женщина, что называется кровь с молоком. Сейчас на Тане лица не было. Бледная, в испарине, метнулась она к Трошину, ткнулась на миг лицом в заснеженный воротник, выдохнув с облегчением:

— Захарыч, ты здесь.

Как будто он вправду принес ей облегчение.

Осторожно отстранив Татьяну, Трошин глянул вокруг.

Дом Федяева был новым, перегородок еще не было, весь дом — одна большая комната.